Восприятие «диких» пространств в христианском сознании древнерусского человека и социальная стратификация

<jats:p>На базе сравнительного анализа представлений, содержащихся в известной на Руси XI–XIII вв. переводной и оригинальной литературе, реконструированы средневековые способы осмысления категорий, являющихся отдаленными аналогами современного концепта «дикая местность» («wilderness»). Выделено три идеальных типа восприятия социальных групп, которым приписывалось активное взаимодействие с не освоенными человеком пространствами. Выявлено, что представления древнерусского человека о людях, тесно связанных с дикими местностями, помогали противопоставлять ту или иную категорию общей массе «обычных людей» (преимущественно горожан). При этом взаимодействие человека с «диким пространством» могло как повышать, так и понижать его социальный статус. Отмечено, что все три типа сформировались под влиянием поступавшей из Византии литературы, но получили творческое развитие в оригинальных древнерусских произведениях. Усвоение типов, характерных для отшельников и правителей, шло в противоположных направлениях: авторы оригинального «отшельнического типа» развивали символические ассоциации с диким пространством и животным миром, в то время как представления о дикой местности правителя вбирали в себя ценности реальных социальных практик. Последнее обстоятельство объясняется особенностями социальной структуры Руси домонгольского периода.</jats:p> <jats:p>Based on comparative analysis of the concepts contained in literature both translated and original, in Russia in the 11th‑13th centuries, medieval methods of understanding the categories that are remote analogues of the modern concept of ‘wilderness’ have been reconstructed. Three ideal types of perception of social groups are identified. These groups were attributed with active interaction with spaces not yet developed by humans. It is found that the ideas of an Old Russian human about people closely associated with wild areas helped to contrast this or that category with the general mass of “ordinary people” (mostly urban dwellers). At the same time, a person’s interaction with the ‘wilderness’ could both raise and lower their social status. It is noted that all three types were formed under the influence of literature coming from Byzantium, but they received creative development in original ancient Russian works. The assimilation of the types characteristic of hermits and those characteristic of rulers proceeded in opposite directions: authors of the original “hermit type” developed symbolic associations with wild spaces and the animal world, while the ideas about the wilderness of a ruler absorbed the values of real social practices. The latter circumstance is explained by the peculiarities of the social structure of Rus in the pre- Mongol period.</jats:p>